Вот захотелось сюда. Вдруг и неожиданно. Как весна..


Карманы, мелочи и накануне.
В метро девушка расходует деньги втуне.
Дает пьяному старику больному
две купюры. Он купит хлеб и одеколону.
Еще на одну ночь бессонницы
с собой ненужным.
Ностальгический запах спирта и троицы
голову кружит.

Он проходил на костылях, молча, с прищуром.
Я ощущала себя чужой, сучьей немчурой.
Мне не подать, прости, Марина,
я стыжусь старости и вспомоществования.
Но не соврать, разве не весь вагон за мир в целом мире,
за радостное существование?

Какая ересь – белая куртка.
Отзывчивость к грязи, а зря не серая.
Девушка – сивка-бурка,
еще откликается, но уже понурая,
а скоро бурят-консервная.
Глаза мимоходом скользят по всем.
(Мир сосредоточен слишком
на одной бровастой, но и с ней персен,
за нее волнуясь, она ж малышка).

«Жид, жид!» – ребятня кричит,
далее – дверь открылась.
Вышел пахнущий мочевиной,
осталась полу-застылость
пассажирской сели-потока.
А через станцию и прочие стоики
сели на место той жалостливо-волоокой.
Не раскрыв мошну,
сберегая лепту
на богатую с елью карету…

Сохрани нас, сусальный Спас,
под которым для трутней лаз.
Сохрани же и их двоих,
что по глупости – в малых сих…

03-08-02-09

Тетя Клава жила в Мариуполе. И был у нее муж Василий и сын Павел. А работала тетя Клава не продавщицей, как кто-то может подумать, а вовсе даже изготовительницей стрекозок.

…Нужно заметить, что стрекозки были в большом дефиците и поставлялись исключительно в комплекте с раскидистыми ивами, раскладными тополями и надувными берегами. Самоплещущиеся рыбьи хвосты обычно приходилось докупать отдельно, поскольку в Мариуполь их завозили из-за бугра, а именно, из Чистополя. Поставки шли нерегулярно и рисковать с комплектацией никто не хотел.

Тетя Клава гордилась изготовленными стрекозками, сын Павел гордился изготовленными стрекозками и самопроизвольно выходящими из-под его надзора пузырями-для-луж, муж Василий гордился изготовленными стрекозками, изготовленным сыном Павлом и немного еще, как блестят флюгера на ветру.

А рыбьи хвосты они дружно недолюбливали, поскольку считали, что чистопольские уж слишком много ими гордятся. Хотя на самом деле тех, кто и впрямь гордился, в Чистополе было раз-два, и обчелся.
Да и считали они там из рук вон плохо. Потому и поставки запаздывали.

- У них за бугром, - заладит, бывало, бубнить Василий, - и календарь другой, и время нетаковское, будто даже и резину они для часов и будней непонятную используют. Ты вот, Павел, за мамкой не следишь, а ты гляди, гляди, как она крылышки-то выдувает из мухамыря. Ну так вот, значит, говорю, резина у них тоже – с перебоями. Нет-нет, да и порвется – у них день-то и выпадет… Они его – раз, два, потеряли, лбами стукнулись, а к нам облачные дожди пришли недоупакованные опять же. Прохудились, говорю.

На этом месте тетя Клава обычно срывалась и убегала за дом – размять щеки и выдохнуть остатки армянской диаспоры – именно эта разноцветная канитель и применялась для слюдяных крылышек стрекозок.
Павел же, понурясь, загибал и разгибал края ушей, прикидывая, что пузыри расходились на нынешнем топинамбуре не так хорошо, как на прошлом, а стало быть…

- А стало быть, я думаю, что моя жена, а мать твоя одна у нас стремится и возвышается – поднимал палец и прищелкивал языком Василий. – И ты ее гляди как следует, да подсобирай выдохнутое – не уследишь, чай, улетит в Чистополь, они там живо приляпают куда ни то. А потом что – потом никак и не…

…уследить бы, куда тополиная тень падает и кусманится – мелькало у тети Клавы между выдохами. – Тогда и жабий свет получится на славу, и стрекозий дуэт – насмешье радостное. А завтра рындванный позвень привидится Василию – буду очищать его, да насобираю две горсти. Павлу в рот суну – пущай прохлаждается, а нешто у него пузырень слишком затянулся. Ох-хо, -

– потянулась и выхватила из флюгера снить. Красивую, пальменную – для стрекозьей башмары самое то.

Странное дело. Писать почти по году несколько сот знаков. И за каждым, наверное, прожитый вместе день...

Я такою ждала тебя.
Такою выдумывала.
Как роднее произнести? –
не вмещается.
Между пальцев зажала, впряв,
твое имя лунное.

Что еще вплести
в наше таинство?..

Нитку желтую, что из темени
вьется шелковой –
мне распутало дуновением
твоего дыхания.

Не в альков – в глубь веков –
проминания.

Ты мне пасмурней,
значит – крепче спать
рядом.
Здравствуй, я пришла листать
книгу, письмена – вязью по спине.

Ты не зря сняла крестик-оберег.

……

Ладное, пещеристое,
у двоих тепло щенистое.
Еду ли, иду ли, – имя твое гули.

Так пахнешь, как изнанка праздника,
не спрашивай, это чую голыми
глазами голодными.
Здравствуй, та,
что умеет быть взрослой смолоду.

……………

Несмотря на трон, мы в траве сидим.
На кузнечиковых, стрекозиных снах
суп варю с дымком,
а корицу зим
бьет бубенчиковое
воинство, повергает в страх.

Уходи, рябой!
Не смотри, косой!
Принесет прибой
договор – мусоль:
Разделить ли нам
лес по берегам,
разнести шум-гам
по чужим углам?

……………

Горькое, обугленное,
порознь глина сгублена.
Далеко ли, близко —
слово твое — искры
высекает – в глубь,
в горечавный не пускает путь.

Но смотришь, как икона красного
в те старые, когда били лоб.

Ну здравствуй же! –
с дня ненастного
растопившая мой сугроб...

Как нахлынуло – совладать никак!
Душу на свет вынула, солнцем на чердак
беззаботно втиснулась, озарила дни.

Здравствуй, здравствуй, близкая!
Ты живешь - внутри…

Да, думаю, лошади застоялись в стойле...
И сено им в зубах навязло.
А травы сколько сладкой в полях - коси и забивай ешь не хочу.
Пора потихоньку разминать - выпускать на волю..
...пегих, каурых, вороных, сивых - разных.

почему аллюр - еще расскажется.
а пока - два года назад - о смене шага.

Ай-ли-лай... Аллюр.

Нет губ, глаз, кожи, рожи,
Ног от ушей, рта до ушей.
Завязочки возьмусь пришивать – некому.
Строчки веду – и те съехали.

Боженька, дал –
так любить хотца!
Как – пить с похмела! –
да отвел от колодца.

Ай, лали-лай,
Уйду на улицу,
Хоть собака лай,
Хоть кудахтай курица.

Нет снега, дождя, жары, зноя,
Тумана, росы, только небо злое.
Возьмусь за ложку – ну перемешивать!
А оно – пустое, и ртом голым
Готово хлебать насмешливо:
«Довольна, ой ли, любить – некого?
А на кой ляд ты к нам на осле приехала?
А на кой в наши дали
Глаза твои – ведра бездонные – соленое наливали?».

Ой-холи-хой,
Вернусь к завалинке.
Пой, петя, пой
Под окошком спаленки.
Лай, Жучка, лай,
Больше выть не можно,
А товарка твоя
Пусть мне скулы сгложет.

Есть ночь, есть день, прохожие.
Есть дом, есть свет и лоджия.
На крючок – одно, с крючка другое.
Дамское седло – до чего ж дурное!..

Шавочка, а кусни-ка за ноги,
Да сгони-ка с лавки.
Шавочка, а сходи-ка,
Принеси мне запахи.

Хэй-хали-лэй,
А вот кому гусей-лебедей?
На перья, на подушки,
Пуд – пятак, полпуда – полушка.
Налетай, покупай, на замуж, для женитьбы!
Шавочка, не продешевить бы…

Нет снега, да есть литое.
Нет губ, да камнем валится с них святое.
Нет покрышки мне, есть ободья.
Нет мне родины, есть угодья…

2оо6

****
...Этих дней, смертей,
этих не моих, моих
крестиков и нулей
на разграфленном тракте
большой дороги
между сучьев-пней

мне б в упор не видеть,
мне бы их не трогать.
Не целовать, не заливаться,
Словно сельдь,
солью — в уголках губ не стлаться,
в хребет не класться.
А на карнавале плясать цыганкою,
да на сеновале лежать
и тягаться с ржанками
по тонкости клюва, ветвистости хохолка.
Ан нет, буквами на песок,
на крошку мраморную легла.

...Ты мусор-то выноси, не трусь,
а вернешься с плюсом,
я внове притрусь,
приколеблюсь, дыхание с такта сняв.
Пригреюсь. Птенцом задышу в рукав.

...Слюбится, говорили старые,
с улицы приводили за руку
суженого, опричника,
сто вершков земли.
А я сдуру полюбила птичника
без большой родни.

...Ну куда, куда
тыкаются щенятки малые.
разорву сердце на два –
выткутся заплатки новые, алые.
Будет, чем будни просяные скрасить.
а щенятки в груди
просятся, ластятся.

...Мешковина постлана,
мешанина, досками:
дроги с елками,
убогий с пеленками.
Подам задаром, да доплачу —
забери у меня розовую пелену-парчу?

...Сяду в ландо,
безбожница-супница, —
провАлится глубоко,
не спасут. Окуклиться
придется, огусениться.
С червяками не одна я такая узница.

А приеду еще разок, —
сохрани, плотник, расписной возок.
Подмажь, где надо да поднови,
добавь на уста помады, а в очи — зги.

...Тудыть, качается,
На обочине тетерев с соловьем венчается.
Накануне веселых дней
Подогрей щи мне вчерашние да налей.

Не заради измены, заради дней
Радуниц.
И крестами благословенных —
полей…

ноябрь-апрель

аз есмь язвля

I

в этот день все начиналось зря.
Я пришел, и заплакал, и не было там рояля.
В белой комнате снегом из-под вуали
порошило окно, темный паркет язвля.

было холодно, и на парчу небес
я смотрел, и молился, и стыли руки.
В комнате рядом кашлял сосед со скуки,
в старом журнале рассматривая невест.

шелком прикрываясь и лицом,
я ходил, и смеялся, а колокола звонили.
пО небу в буйных санях крупу и творог возили.
Рассоединяли сына с отцом.

в медной гаснущей позолоте крыш
видел я имена, и перебирал, светало.
Штора скрещенная упала.
родился малыш.
День завершался свыше.

Но впрягся возница в дышло –
вез-вез, никого не вышло.

II

Я плакал, заказывал порох.
Много-много сухого пороха.
Я плакал и делал сухое мокрым,
и из живого дохлое.

Мир катился, а может быть, прыгал вверх.
С шарами всегда так – у них одни потрясения.
А в комнате вился дымок – пепел метался тех,
что дождались пасхи и воскресения.

Ты вышел и щекотало нос.
Серой, спички же — существа неизменные.
С крыши в небо зеленый бобовый рос.
Пронзал азотом подземное.

Мир останется, даже если уснет.
Даже если пороховым безумием.
Броуна танец, мартовских кошек взлет.
Был бы феникс, а угли раздуем мы.

Он поступал, и поступь равна прыжкам.
Ввысь, и неважно, кто-то в длину прорвется.
Мир отступал, главный по искрам ждал,
стоя с полным ведром у журавля-колодца…


III

Гори-гори ясно, жить с огнем опасно.
Но танцует Прометей-Водолей.
Голова и ствол свечи, тает тело на печи,
фитилек мой зимой под землей.

Гуру, пляшущий мужик, чай в пакетиках и жмых,
мы на кухне, газ родной, голубой.
Ты найди-найди его, выдох на единый вдох.
Яблок груду напечем, есть начнем.

На познании куртка, на научном пуху,
а кассандра-каурка и вовсе в поту.
Сбилась с ног, вот есть бог, где порог?
Через что преступать, даром, горбная стать,
на поклон, на подгон есть погон.

Ищет скорбно утех юный мальчик, чей смех
в детстве кошек смешил, снег сушил.
А кому расскажи, ни души, вороши
угольки, уголки губ во ржи,
ты лежи, ты лежи, не туши…

/может быть/ноябрь/декабрь

Нашло в поезде. После Москвы, асфальта, Сокольников.

И кустов жасмина. У Маркеса жасмин цветет и пахнет через 9 (кажется) лет, как его выкорчевали.



Холодок-холодок.
Не спи – рано еще, выжданный мой сынок.
Слушай мамину колыбельку –
лесу, бору, березняку и ельнику.
Всем дубочкам сонное ти-ли-ли –
всем сыночкам горделивый мой перелив.

В бушлате мерзнет матрос на вахте.
Соль – не слезы, то волн замахи
на него, юного, ледяного, сирого,
и на ветру красивого.

Ай, тю-ни, тю-ни,
сыночек, не спи, дуй в рожок.
А мама вздохнет,
слезы с лица смахнет,
вымоет твой горшок
и за плечо от всякого лиха трижды сплюнет.

Капает сырость за ворот в шахте,
спецовка стирана вчера на завтра.
Нутряной юноша влажным пахнет,
вздыхает и выдыхает – затхлый.
Антрацитовая ему молва,
дефицитная кос-халва.
Сам тоже кос, горбонос,
но красивый.
Перекопанным лицом – прост,
порист и апельсинный.

Та-ла-ли, та-ла-ли,
сыночка, ну не спи, не спи,
дергай цветные кружочки,
кричи, надувай – краше роз щечки.

Мама морщинки со лба снимет,
выправит венки – голубенькие линии,
перегладит пеленки, сядет
и от греха три раза сряду
постучит по обряду.

Поддевка-тулуп, зной-стужа,
сев, молотьба и пахота.
Спозаранку на лавке зевает дюжий,
росту в нем сажень маховая,
сам белогривый да ленится:
то ему нос щиплет, то метелица
путь забивает, сугробы в пояс,
не притащить хворостины.
Перехвалить боязно…
Но – ай же! – такой красивый..

А как сядет горланить,
куда там – жать!
На сено валить – не сеновалить,
а к Благовещенью соседской Варьке уж пора рожать…

Глазоньки не смыкай, кровинушка,
Ну не спи же, сынушка!..
Покачай, богатырь, кроватку, начни плясать.
А мамочка, иначе – матка,
Будет тебе на белы ноженьки обувку зимнюю шить-вязать.
На кота непутевого шикнет,
А под черной лестницей –
давеча за молоком украдкой –
носом шмыгнет да истово перекрестится.

Бегает мамка по бульварам с крыночкой.
Город – надо же! – мытым асфальтом пахнет.
Спи, баюкайся, сыночка,
Мне вот сегодня птахи
Нагадали сон голубиный.
Что растешь ты, прыгаешь,
А на стриженой с вихрами голове –
не бескозырочка, не каска рыжая.
Не картуз лакированный с бликами.
А венок – загляденье, белый!..
Весь в розах мелких!..

Чай, с цветами пойдешь, в Мичурины.
Ох, качайся в люлечке,
А я пальцы скрещу и проса кину вещунье…

Ужо спи, мой розоволикий!..
Мой садовник, из всех – колыбелистый и великий…

На стыке тепла и холода полезно вернуться туда же - только холода и тепла.
Пальцами описать круг и подумать разницу. Раздуть щеки и снова греть. Надежда остывает последней, так не собрать ли нам дома коллекцию надежных термосов? Муфт меховых, шалей пуховых и воротников вязаных?


Будто и не было ничего,

будто опять зима.

Будто нас зря хитроумный бог

весенним шарфом связал.

Будто не ты отпускала шар

в синеющий ледоход.

Не было жбана и ковша

В иссушенный жадный рот.

-----------------------------------
Зря розовела небес кайма.

Нет, не ценна и синь.

Снилось? Не таял, не тек дурман?

Не звенел клавесин?

Не падали птицы с гнезда от счастья,

не пахли яблочные сады.

Случайно? Секундно? – вдвоем участие

в трели живой весны.

И нить протянувши.

И искры бережно –

от ветра, прикрыв ладонью?

----------------------------------------
Нет. Не было – дОма, который рушат.

В том, что под снос – как и прежде.

Два деревца кроются.

Заболонью…

24-5.

Однажды сменяется ветер - и все. Как в сказке про Мэри Поппинс.
снимаем носки "зюйд", надеваем гетры "вест".
И роса меняет цвет.
А наши паруса еще на ткани хранят следы направления прошлого ветра.
Летнего и вертикального.

==
Прошел сезон, и поезда завыли,
собачий зной расплескивая в днях.
Прошелся запах по дворам июльской пыли.
Взметнулись веретенца зимних прях.

Аукнет постовой зеленым, не моргая.
На желтый пронесется порожняк.
На вросшей в кожу дома мостовой заноет свая –
в предчувствии дождя.

С подсохшей корочкой арбуза мимо август
пройдется, серым обшлагом заденет мост.
Колючий тянет ветку аспарагус –
январский хвост.

На марлевых повязках занавесок –
июньских ливней беглые следы.
И только обгорелый перелесок –
на черные гробы горбыль! –
оставит кольцам памятным, древесным
Ушедший в Лето сказ Полынь-звезды.

31-7

О чем ты думаешь, когда я ухожу?
(Курить, работа, дом, вечерний душ...).

О чем ты думаешь, когда я перерыв
прошу (бедро рукой прикрыв)?

На бисеринки ночь кладет печать.
(О чем, смывая пот, приходится молчать?).

Молчу, жалея в час ночной — удерживая тыл —
что ангел звать тебя Любимой — запретил.
Но тем сильны полы, что пыл и пыль разведены,
не допуская пошлого в любви.
Молчу и возвращаюсь на фронты.
А ты?

Рукою поиска достав из пустоты
Ничто – о чем читаешь ты?

28-7

Без сомнения, война заложена в нас природой.
Кто-то зовет это эволюцией, кто-то - борьбой за права человека, у моей сестры идет битва за любовь, сила чувств требует выхода.
Наравне с войной идет вера.
Вера в прекращение войны.
Между нами.
Неизвестно, возможно ли вечное созидание.
Но попытки видения его в различных вариациях - столь же бесконечны.
Как мы.

За месяц до Июля.
Посвящается весенним искам, стискам и Той, что близко.


Глухо — тянусь, гулко — шалю,
кидаю вопросы — как втулки к ружью.
Вооружена опытом шести лет.
«Милая, — шепотом, — у нас еще лишь скелет…

Хочешь, повесим бархатный полог?
Для «биться вместе» кровать – есть повод,
для предвкушенья единенья душ
постель – дышло и гуж.
Согласна?
Вставай под красный!».

Враг, ставь мне препятствия, я иду,
бинтуя запястья, войну
заскорузлыми кончиками лопат
вспоминая – откапывая гранат…

Милая, люби мои зубы с трещинкой!..
Я же окопы и губы — скрещенной
проволокой – не пустить гадких.
Антибиотики? На!
Облатки
сохранения нас от нечисти,
фугасов и бомб изменчивости.
Целуй пряди — двуцветный флаг!
Заключенный меж темной и светлой брак…

………………………………………………
II
Пусто, поздно, несу ведро,
ландыши, разбросанные в метро,
плющом увитая диагональ.
Милая, поднимай вуаль!
Бравурную музыку! Шорох лент
меняем на блузу и эполеты.
Пороховая симфония, ордена –
у обеих! За снятие с плеч бревна,
за перетягивание колец,
за лавровый – с шипом – венец.

Старая гвардия, рать татар,
добровольно зарывших дар
перелесков, полян, болот,
лобных мест и – придачу – брод
к плодородной меже… постой,
или ты была крепостной?..

………………………………….
III
На воителей нет побед –
осенило. Так вот, скелет…
В воскресенье то — Иерихон.
Воскрешенье без похорон –
невозможно. Салют петард.
Залп орудий в холодный март!

Парашютный запас, шелка –
раз достали скелет, то шкаф
разберем уж до дна:
Пелопонесская шла война,
Алой розы (тире). Тюльпан –
тоска разрывная (Афган).
По-французски борьба, и так,
Австро-Венгрия и Ирак…

Жгли убежища, купола
золотые, колокола,
колокольчики – в топку, и –
отливая из них штыки.
………………………………
IV
Милая… сняв блокаду –
Вывесим нашу правду?
Рваную и замызганную,
голодной слюной забрызганную –
на просушку. И — выдох вдоха! –
запрет на войну.

Эпоха
Тысячи лет – бороны, не брани.
Львы, овны, орлы и лани.
И — нет воплощения, кроме нас.
Всем извещение: «Март нас спас».

Маками реет аналой.
Ахами — перепахан бой.
И желтая вырезка, фото двух.
«Вечный огонь потух,
но в красном круге звезды цветут
гранатовыми искорками –
Поцелуи…».

31 мая

Провода, проводины, поминки дней.
Свет нам легкий, прощающий,
разбавленный миром - елей.
Из тучи - в море, из моря - в кленовый мед,
в еловый клей, а кто - птица, пьет?
Сияющий.

Свет - как знамение, знамя
разорванного святилища.
Пламя - распростертого вниз,
птицей влетевшего - в вереницы риз -
Мирящего.

Окаянцы, оконцы, каемки стыдливых глаз-
ниц. Море, слепящее алмаз в частоте ресниц.
Свет - расходится по миру, глади вод,
по земной пыли -
Ног его хоровод, глаз его - хрустали...

Свет и святые дни.

Сухие слезы, сухие слезы..
Хочется одного, жилетку, меда и чаю горячего,
И еще иногда смотреть на звезды,
прижимаясь щекою.
И гладить еще ненавязчиво.

а потом можно стирку, уборку,
и даже шкафы зеркальные.
и даже снять эти пыльные, тяжкие - шторки! -
купить уже новые, не-сусальные..

а вернуться домой, там, конечно - ландыши!
как проверка весенняя, позывные звонкие.
и освобожденно - рады же! -
горячие слезы и руки тонкие..

и уютно, до ночи, еще повсхлипывать,
а наутро пойти и найти смородину,
и конечно, найти в себе силы - на тихую,
но - Упорную - жизнь - колобродину..

Мы были парой, похожей на многие.
Хромая лошадь и птица с крылом подбитым.
Мы проходили. У храма жили убогие.
Не задеть их больным копытом.

За черной матовой пленкой солнечных
Шел грач горелый и пегая-негривастая.
Считая заячье, веря в соечье.
А пуще – в красное.

А рядом ставили клейма пташечкам.
Голубям простоквашным и канарейкам сизым.
Мы жалели немного. За их рубашечки.
За пропотелость снизу.

И в теплой связке баранок летних
Еще мерцала та, что с исподу — розовым.
Мы были парой, идущей к верхним.
А баба с возу.

11-4

улыбаюсь в ладони - и смех мой хлопьями.
снова снежные кони взорвались-лопнули.
на печальные руки надену желтое.
чтобы - в двери и луки весна луженая.

чтоб кричала она, надголосицу сеяла.
чтоб с причала несла не то, что велено.
но - накопленным морем, обрывком солоным -
некрасивое горе - в азот и золото.

на вчерашний лист посажу шиповники.
розоватый свист - утро будят школьники.
и - постой - на перчатке начерчен бременский
древний заговор-вальс - единящий дребезги..

11-4

снег растаявший апрельский нарисует паровозик,
ласточек!
ручьи! –
день-деньский лес травы меж улиц-просек
расправляющие -

сотню кораблей из щепок сизых!
шапочки газет –
субботних,
понедельничных.

С карниза снова падает сосулька,
И – в ромашковое блюдце! -
Лужи, где опять целуются
Гречневые крохотульки…

мокрая моя - апреля - снегом - будем умываться,
на кровати разметаться -
гречневое ожерелье
небо полонит, вот - выглянь!

Снова снежный нежный вылет...

//
Губной семафорный трон.
Носовая полость ведет.
Коридорный нам в унисон –
Лед.

Ее трепетанье жил.
Мой перекрестный огонь.
В этом здании тоже жил –
Конь.

Мое не-везенье рек.
Русел ее изгиб.
На весь Серебряный век –
Всхлип.

Восставший слепой балкон.
Унылых дворов проем.
Остистые крылья Его колонн.

В нем.

Красота, конопушки, излом, пролёт,
Этот лёт – и это неверие.
В этом Городе кто-то не так живет.
Пробуйте дуновение.

Красота как отсутствие стертых дней,
А – мазками, и пальцы в очередь.
В этом Городе кто-то живет больней,
На одном этаже с прочими.

Красота в этом Городе – всяк сорил,
Кто как мог, а метущим почести –
От изломанности витых перил,
Под-надскального один-очества.

Косолапо, красу в кульке – нести.
В этом Городе падать зАмками.
Конопушки со стен рукавом смести –
Только тем, кто сплетен с тарзанками.

Просквозит, провожжит, оволглелый лед.
Этот лед – красота трехгранная.
В этом граннике – кто-то губами пьет
Красоту–резноту тюльпанную…

Примятая трава поднимается, отпаивается, нежными губами срывается, вырастает новая...

мурк, тебе глоток,
юрк в потаенный уголок,
ресницы золотом крашу - вкруть,
руки - за спину - вашу. В грудь -
бабочка, порх!..
выдох и - новый вдох
тебя! Лианой скользя
вдоль рук (нежный - мох), -
вереском льнет стезя.
Внизу - жемчугов всполох!
юрк, и - ловцам и зверь! -
губами лелеять зернь..

**
Махну рукавом – пускай идет.
То, что рвется с листа.
У нее – звонницей – желтый лед.
У меня на губах весна…

Упрямо грабли – пора, вот глины
Готов пар стаявшего пласта.
Она – курлыканьем журавлиным.
А я – с моста.

И слепо, за зим – душой обросшей,
Выходим плечом стоять…
Она – мне видно – с тяжелой ношей.
А я опять.

Но - длинны дни уже. Взмах качелей –
И – вверх, до солнышка! не сдержать!
Она – росток виолончели.
Нам вместе – жать…

Снова падает снег.
Я люблю твои карусели.
В окнах розовый теплый свет.
Ужинать сели.

И мы…

4-3-7

Раздену – и не задумаюсь.
Склоню – и не дрогнет ствол.
Не надо делить тоску мою.
Смогите умножить стол.
Две рыбы – да на две тысячи.
Бутылку – по кругу в век.
Мне кубок отдельно высечен.
Вы пейте меня меж рек.

Плащи – не ищи по контуру.
Раздену – не торопясь.
Нет, не нужны покорные.
Но руки – на узел-вязь…

01.

Предисловие и пред-ставление - будет потом.
Сначала конец.

Когда придет Утро - мы познакомимся.

А сейчас.
Спектакль.
Пост.
Для одного человека.
Он, возможно, узнает.Возможно - нет.
А Вы?
Как лично Вы можете его использовать? *задумчиво*.

Например, если вам срочно понадобилось лирическое настроение.
Или даже поплакать.
Или вечер скушен и хочется потренировать мозги.
А заодно немного выпить.
И подумать над смыслом жизни, бренностью нашей, моментом море и моментом вита, научиться ценить и почерпнуть мудрость.. хотя бы до утреннего похмелья.

Рекомендуемая обстановка:
Кухня. Большая кухня.

Предметы интерьера.
Диван. Либо кресло. Либо плед на полу.

Освещение.
Рассеянный боковой свет. Если настенных бра не имеется, можно принести настольную лампу, повернуть горлышком вверх, чтобы сноп света упирался в угол. В угол не смотреть.

Сервировка стола.
Вино красное полусладкое. 1 бутылка. Можно японское сливовое.
К нему – сыр, наколотый парусом на зубочистки. Зубочистки воткнуты в ломтики красной рыбы. Зубочистки деревянные, это важно. Маслины – по желанию.
Очищенные мандарины.

Аксессуары.
Данный пост, распечатанный 14-м шрифтом.
Дамский носовой платок, выглаженный, лучше с вышивкой по краям.
Ваша персона в домашних тапочках.
Сигареты, длинные и тонкие. Некурящим – сами виноваты, будете грызть зубочистки.
Музыкальный ящик (неважно, 1 см в диаметре или метр на метр). В музыкальном ящике – обязательно «Стерх и лебедь» «Ночных снайперов», остальное по желанию: «Ты дарила мне розы», «Сплин» «Романс» и прочие грустные песни героев и героинь нашего времени. Для предпочитающих «Не-русь» - так и быть, слушайте «The Cranberries». Но тогда эффекта я не обещаю.

Сценарий.
Готовим кухню. Чуть подогретое (под струей горячей воды) вино наливаем в бокал. Лучше в тот, который не жалко, если вдруг – дрогнут руки и он разобьется. Бутылку ставим рядом с собой.
Выпиваем. Задумчиво смотрим в угол. Противоположный лампе. Тщательно настраиваемся на лирический лад. Наливаем. Выпиваем. Задумчиво жуем сыр и тихонько грызем зубочистку…
Вздыхаем.
Наливаем.
Достаем замусоленную бумажку А4 с данным постом и носовой платок. Платок слева. Не перепутайте.
Смотрим в угол. Морщимся. Вздыхаем. Выпиваем. Дожидаемся особенно высокой ноты, чтобы исполнитель чуть сам от нее не улетел на небеса…
…
сначала вот это.
Чтобы вы были в курсе.
Читаем по складам.
Потом по словам.
Потом по строчкам.

Забывшись, наливаем себе еще пол-бокала и смачиваем губы… отставляем. Закуриваем. Задумываемся.
Читаем снова. Снизу вверх.


Стерх и лебедь

Я с тобой была счастлива.
Видела небо и видела крыши,
и были чисты мои руки в темную ночь.
Кто-то приказал развести мосты:
на одном берегу умирал черный стерх,
на другом танцевал белый лебедь,
теряя крылья навсегда.
Ни о чем не прошу тебя.
Было бы странно чего-то хотеть.
Вижу, как ты постепенно становишься сном.
Прожит первый день - я еще жива.
И зачем тебе знать,
почему я молчу и куда ухожу
навсегда.
Только мысли опять ясны.
Стоит ли в небо смотреть,
если сердце в тисках?
Я еду к тебе узнать,
что вернусь без тебя.
Брошен камень в воду, летит до дна,
а на дне черный стерх, белый лебедь уснули.
Зачем же так быстро?
Навсегда.

«Навсегда-а-а». Подпеваем.
Мокрые глаза.
Лишняя вода, правильно, нечего ей в организме задерживаться. Это вино выходит, вином и ревете. Пожалейте себя. Вот так. Смотрите, отблеск от лампы похож на летящую сову. Нет? А на кого?

Доедаем третью зубочистку.
И пытаемся читать дальше.
Дальше хуже.

Дальше текст.
Поэтому запейте-ка еще глоточком. Рыбки, рыбки под него. Вот молодца.

Текст.

Плавающий текст.
Перед глазами – плавающий…

Да.
Теперь я согласна с тобой.
Что возраст – не главное.
Что мудрость бывает в любом возрасте.
Ты гораздо мудрее меня.
А я была очень жестока.
Я надеюсь, ты простишь.
Несмотря на пять лет разницы.

Теперь я понимаю.
Что как началось – без решимости – так и закончилось.
Но как мне больно за тебя.
Но как я переживаю за тебя.
Это потому что не верю.
Что у тебя все получится и без моего участия.
Что ты вполне самостоятельный человек….
Все по тексту.
Я с тобой была счастлива.
И – насовсем.
Знай, что где-то болит кусочек сердца – за тебя.
Ведь ты – сумасшедше тонкая, юная, тебе – так больно…
А мне..

А я шагаю вперед.

Ведь я знаю. Теперь я знаю. Что ты сама.
Ты тоже шагаешь.

Целую.
В щеку.
Напоследок.
Еще раз…. Уколоть большой палец зубочисткой…

И на выдохе – последнее…

Плакать. В плед.

По-детски.

Нужно.

Струны вдоль.

Струны вдоль позвоночника.
Струны вдоль.
Из твоего источника – пью. Ночью.
Три часа – подходящее время.
Красный рюкзак – для тебя настоящее бремя.
Струны вдоль.
Выгибаюсь.
И ты изволь.

У тебя есть ты.
Деревья наши – не росли в обнимку,
Сокам мешаться – только ранками.
Веткам касаться – только сломанным.
А вот – кусты. Изволь-ка спинку.
Изволь. Струны вдоль.
Провожаю тебя спозаранками.
Позвоночником взросло-скованным.

А и нет тебя у меня.
А и впрямь.
А и веток-то, кроме пня. На корнях –
обе настоены, выжаты.
Спасаться настойками.
Молодое вино – сойками,
А мое – коньяк
на березовых почках,
на дубовых пнях – бочками.
Рыжими.

Струны вдоль позвоночника.
Ночью. Вдоль.
Не скажу поперек тебе слова,
тебе рано – боль.
Все же врут: «молодое – гибкое»,
Наплели лаптей, да назвали липками
Почем зря.

Вот заря.
Пора, провожаю,
Все спят, знают,
Что ночью была буря,
Валила деревья – да друг на друга.
Счастье: все поняли, что подруга.
Хорошо, давай перед твоим уходом еще покурим.

Дурная привычка – прочно.
Я выгибала вселенную ночью.
А утром скулы сводило иначе –
Нежно, будто эльфийский ребенок плачет.
Но ты не слушай, иди.
Он не брат тебе, а соседский.
Лучше сегодня – в три – приходи.
Поить меня соком. Детством.

……………………
После того, как струны
зажму между ладоней –
Улыбнусь тебе на перроне.
Ты знала, и я, отвечать не будем.
Наука на струнах – мозоли, и хлеб наш труден.

Имя твое на р-р-раскатистом! -
как не похоже –
на то, что слышалось
мне – смеяться наощупь
губами по детской коже.
Так и уходят аисты –
вдоль позвоночника,
рассыпаясь в клочья -
ночью,
жалея промежду прочим,
что им не небо вышилось.
А злая чаща.

Я вернулась, а город давно пропащий.
Срубили сук – как старались! –
грамоту
выдайте нам. Мне пора, направо мне.
Струны с озябшими пальцами – не вязались,
С обрывками рук, с остановкой синей.
Черт возьми, вот потеха!! – что в этом городе
длинноногие птицы гнездо на камнях,
на синих – свили.

Ну прощай – поперек горла
Слова сухие.
Счастья, корма, назову по имени.
На столах незабудка –
Непременно.
Поперек ствола – всё зарубки –
Вены.

Струны возьми, вдругорядь –
сгодится.
Повторять. Повторять.
Ты лети, лети! Выше!! Крыши!!
А я пока – человек, не птица…

Остатками сыра можно угостить кошку.
Погасить лампу, задумчиво докурить.
Встать.
Умыться.
Спать.
Присниться.
Я снова с вами.

Дорогой сна…